ГЕОЛОГ ЗАБРЁЛ В ЖЕНСКИЙ СКИТ В ТАЙГЕ. Думал, нашёл спасение. А оказался в плену. Теперь его долг — продолжение рода строго ПО ГРАФИКУ

Октябрь на Северном Урале выдался злым. Тундра стыла, карликовые берёзы роняли последние жёлтые клочья, а ветер выл так, будто земля пыталась сбросить с себя небо. Денис Стрельцов, двадцатипятилетний почвовед из Екатеринбурга, отстал от своей партии на привале. Ему — кандидату наук по торфяникам, чемпиону вуза по ориентированию — эта экспедиция казалась скучной формальностью. Группа изучала заболоченные верховья реки Каменки под будущую дорогу. Денис зазевался на редкую орхидею, сунул блокнот в рюкзак — и шагнул в пустоту. Склона под снегом не оказалось.

Он летел вниз, ломая кусты, и потерял сознание, когда грудью встретился с валуном.

Очнулся от запаха. Пахло не йодом и не сыростью палатки. Пахло прогорклым жиром, тряпичной золой и чем-то сладким, похожим на палёную шерсть. Он лежал на нарах, застеленных лосиными шкурами. Левое плечо не двигалось. Грудная клетка ныла при каждом вдохе.

— Спи, — сказал голос. Старческий, скрипучий, как несмазанная дверь. — Спи, коли жить хочешь.

В темноте маячил чей-то силуэт — маленький, горбатый, в лохмотьях. Денис снова провалился в забытьё.

Он приходил в себя долго, по кускам. В минуты ясности видел над собой смуглое морщинистое лицо с редкими зубами. «Матрёна, — представилась старуха. — Место наше — Урочище Глухомань. Ты в избушке у баб Феклы».

Когда жар спал, Денис огляделся. Дом — тёмный сруб с затянутым рыбьим пузырём окном. Вдоль стен — лавки, на лавках — молчаливые бабы в чёрных платках до бровей. В очаге тлели угли. Ни одного мужика.

— Где парни? — спросил он.

Старуха Матрёна перекрестилась на тёмный угол.

— Был мор. Год назад. Всех забрал. Мужиков — поголовно. Бабы выжили, потому как в лесу прятались. С той поры живём сами по себе. Бога молим, чтоб послал семя живучее.

Денис хотел усмехнуться — но не смог: ребра болели.

Через неделю, когда он уже начал вставать, в избу вошла высокая баба в чёрном сарафане, с тяжёлой серебряной серьгой в носу. Звали её Степанида. Она была здесь старшей.

— Слушай, учёный, — сказала она, садясь напротив. — Болезнь выкосила всех, кто мог бы продолжить род. Ты упал к нам с неба. Мы тебя выходили. Твоя плата — дети. От тебя требуется одно: каждую ночь — по расписанию. Пока не надорвёшься. Отказа не принимается.

Денис побледнел. Он хотел возразить — но Степанида уже ушла, оставив на столе глиняную кружку с мутным отваром. Пить не хотелось, но руки выпили сами.

Первая ночь была с Фёклой — рябой тридцатилетней бабой с тяжёлыми кулаками. Она вошла, скинула одежду и легла на спину, глядя в потолок.

— Делай, что велено, — сказала она. — Только быстро.

Денис сделал. Ему было отвратительно. Он не чувствовал себя мужчиной — он был быком на случке.

Так пошли недели. Отвар, который давала Матрёна, разгонял кровь так, что голова кружилась. Женщины приходили по очереди: Фёкла, Дуня, потом Полина — молчаливая, с тяжёлым взглядом. Каждая раздевалась, ложилась, говорила «давай» и уходила, не обернувшись.

Единственной, кто приносил ему еду и не требовал ничего, была семнадцатилетняя Алёнка, внучка Матрёны. У неё были светлые волосы и испуганные глаза.

— Ты не первый, — шепнула она однажды ночью, когда другие спали. — Два года назад тут жил охотник Степан. Степанида его тоже поила травой. Он родил троих, а потом закашлял кровью. Ушёл в лес — и не вернулся. А за выгоном новый холмик.

Денис похолодел. Значит, его используют до поломки. А после — в землю.

— Бежать надо, — сказал он. — Весной. Ты поможешь?

— Помогу, — прошептала Алёнка. — Я знаю тропу через болота.

Зима тянулась как резина. Денис притворялся послушным, пил отвар, но половину выплёвывал в тряпку. Он помогал колоть дрова, чинил ловушки, набирался сил. И ждал.

В апреле, когда снег начал оседать, в небе загудело. Самолёт. Маленький кукурузник, похожий на стрекозу. Он шёл низко над лесом.

Денис выскочил из избы. В руках у него был заранее приготовленный пучок смоляной пакли. Женщины заметались, Степанида заорала: «Гаси огонь! Не высовываться!» Но Денис уже чиркнул кресалом. Пакля вспыхнула. Чёрный дым взметнулся в небо.

— Сюда! — заорал он. — Я здесь!

Самолёт качнул крылом и пошёл на снижение.

И тут Денис увидел Алёнку. Она стояла у крыльца, бледная, и смотрела на Степаниду, которая что-то шептала на ухо здоровенной Полине. Полина кивнула и направилась к Алёнке.

Денис всё понял. Если его заберут, девчонке не жить. Её уволокут в лес и сделают с ней то же, что с тем охотником.

Он замер. Потом медленно опустил дымящую паклю в снег. Пламя зашипело и погасло. Он поднял руки вверх — сдаюсь — и побрёл обратно к избе.

Самолёт покружил, не увидев сигнала, и улетел.

Степанида подошла к Денису. Посмотрела долго. В её глазах впервые мелькнуло нечто похожее на уважение.

— Ты остался, — сказала она.

— Я остался, — ответил Денис, глядя на Алёнку.

После этого его статус изменился. Дверь перестали запирать. Ему разрешили охотиться. Он взял Алёнку в жёны — Степанида, подумав, согласилась: «Сильный зверь сам выбирает самку».

Прошло семь лет. Денис Стрельцов, бывший почвовед, стал в общине главным. Он научил баб ставить капканы на росомаху, сушить рыбу впрок, чинить лодки. Когда Степанида умерла (её скрутил радикулит), его выбрали старостой. Он отменил закон о «холмиках» — больше ни одного мужика не загубили. У него родилось четверо детей, из них один сын — рыжий, веснушчатый, похожий на него.

Однажды летом в урочище забрели геологи. Увидели Дениса в лосиной куртке, с топором за поясом, не сразу признали своего.

— Слушай, мужик, а ты не из пропавших? — спросил молодой парень в каске.

— Нет, — улыбнулся Денис, поглаживая бороду. — Я местный.

Он проводил гостей до перевала, показал дорогу, но сам не пошёл. Вернулся в избу, где Алёнка пекла хлеб, а ребятишки возились на полу.

«Иногда, — подумал он, — тюрьма становится домом. А дом — тюрьмой, которую не хочется покидать».

За окном шумел лес. Где-то там, за горами, разваливалась страна, менялись порядки, но здесь, в Урочище Глухомань, жизнь текла по-прежнему: по графику, но уже без страха.

**КОНЕЦ**